ЕВРАЗИЯ - «Сарацины» глазами «крестоносцев»

Книга итальянского историка Франко Кардини «Европа и ислам: история непонимания» посвящена широко обсуждаемой ныне теме отношений мусульманского мира с европейской цивилизацией. Труд Кардини охватывает преимущественно Средневековье и начало Нового времени, тогда как более близкие к нам времена рассмотрены лишь вскользь. В книге в равной мере уделено большое внимание как сфере политики и международных отношений (войны, мирные договора, союзы), так и культурным контактам и эволюции представлений европейцев-христиан об исламе и мусульманах.

Если для одних появление в Европе арабских сочинений по магии послужило доводом в пользу тезиса о дьявольском происхождении ислама, то у других эти тексты вызвали симпатию к мусульманам как к волшебникам и чародеям.

Из представленного материала становится ясно, что исламофобия в Европе тех далеких лет сильно отличалась от той, которая распространена в наши дни, а порой имела даже диаметрально противоположные основания.

Для начала вкратце рассмотрим основные обвинения, которые предъявлялись мусульманам. Во-первых, в Средневековье, особенно в раннее, многие европейцы считали ислам разновидностью язычества и приписывали мусульманам самые неправдоподобные вещи. Например, считали, что они называют пророка Мухаммеда своим богом, что они, кроме того, чтят различных языческих богов, носивших фантастические или позаимствованные из демонической и псевдобиблейской ономастики имена. Приписывался мусульманам и откровенный сатанизм. Сарацины представлялись слугами дьявола, - и если сарацин погибает в сражении, то за его душой приходят демоны.

Более образованные люди, прежде всего, представители клира, конечно, не верили в такие вещи и не смешивали мусульман с язычниками, признавая авраамический и монотеистический характер ислама. Уже в 1120 году Вильгельм Малмсберийский уверенно заявлял: «Сарацины и турки почитают Богом Творца, считая Магомета не Богом, а Его пророком». Но при этом они, как Фома Аквинский, считали ислам искажением истины. Понятно, что для подавляющего большинства современных европейских критиков ислама и первое обвинение (мусульмане = язычники), и второе (ислам есть искажение истины) лишены какого-либо значения, если не считать немногочисленных христианских ультраконсерваторов. В глазах же европейских неоязычников, которые представляют собой столь же маргинальный феномен, ислам, напротив, является крайним проявлением авраамического монотеизма, или «религией пустыни», как его называет Гийом Фай.

Во-вторых, средневековым европейцам, среди которых культивировались аскетические настроения, ислам представлялся религией, основанной на сексуальной вседозволенности. Впрочем, уже в античной традиции «Arabes» изображались женоподобными и развращенными. Позже в Европе стали считать, что вера сарацин приписывает им всякого рода «излишества», и причина этого заключается в порочности природы ее основателя. Как писал Фома Аквинский, Мухаммед привлекал людей в свою религию именно разнузданными плотскими утехами. В эпоху Возрождения Петрарка посвятит этой теме целую страницу, наполненную негодованием, в своем трактате «Об уединенной жизни», ссылаясь при этом на мнение Катулла и Горация об арабах. Кроме того, как это не удивительно, последним даже приписывался своего рода феминизм, и в поэмах Ариосто и Тассо среди всадников-сарацин появляются амазонки.

Думаю, будет излишним говорить, насколько эти гротескные представления отличаются от тех, которые распространены в нашу эпоху: жителям нынешней Европы, где бал правят женская эмансипация и гедонизм, ислам, напротив, видится «сексуально-репрессивной» и «женоненавистнической» религией, мешающей людям «жить полной жизнью». Современникам же Фомы Аквинского не пришло бы в голову осуждать мусульман за хиджаб: наряд тогдашней француженки или итальянки по уровню «закрытости» не особенно отличался от того, что носили женщины на другом берегу Средиземного моря, а на диспутах в европейских университетах всерьез обсуждался вопрос, имеет ли женщину душу. Вспомним также, что еще в первой половине XX века в русских деревнях для женщины немыслимо было выйти на улицу без головного убора.

В-третьих, и это тоже кому-то может показаться парадоксальным, арабы-мусульмане в средневековой Европе считались «философами» и носителями вольнодумства, и вся мусульманская культура рассматривалась как проникнутая духом скептицизма и неверия. Это во многом было связано с тем, что блистательная культура мусульманской Испании была весьма притягательна для современников – христиан, и еще в IX веке Альваро Кордовский сетовал, что христианские ученые тратят время на имитацию арабских букв, а не на изучение Библии и сочинений Отцов Церкви.

Большое значение для развития философии и науки на Западе сыграло знакомство с трудами арабских ученых и мыслителей. Необычайно важными для Европы стали переводы сочинения ал-Кинди «Книга о разуме» и комментариев ал-Фараби. Но еще более важную роль сыграли переводы трудов Ибн Сины (для европейцев Авиценны). Его прославленный медицинский труд «Канон» в XVI - XVII веках неоднократно переиздавался и широко использовался в европейских университетах. Были также переведены на латынь и философские трактаты Авиценны, без которых университетская жизнь в Европе XIII-XIV веков была немыслима.

Были переведены труда ал-Хорезми по алгебре, работы по астрологии и астрономии, например, известное Данте сочинение Абу л-Аббаса ал-Фаргани (Альфрагануса) «Книга о собирании знания о звездах». Развитию математики способствовало введение цифр, которые арабы называли «индийскими», а европейцы – «арабскими», огромную роль сыграло введение нуля. Через арабов европейцы смогли познакомиться и с наследием античности, прежде всего, с работами Аристотеля.

Как показывает Кардини, благодаря влиянию арабов в Европе усилился интерес к магии, угасший после крушения античной цивилизации. И если для одних появление на континенте арабских сочинений по магии послужило лишним доводом в пользу тезиса о дьявольском происхождении ислама, то у других, напротив, эти тексты вызвали симпатию к мусульманам как к волшебникам и чародеям. Развитию европейской астрологии способствовало знакомство с трудами ал-Кинди, Абу Ма’шара, ал-Бируни и других, а алхимию нельзя представить без работ Джабира ибн Хаййана, известного на Западе как Гебер.

Все это способствовало появлению образа мусульманина – то ли мага, то ли вольнодумца. Кардини замечает, что «это заблуждение противоположно по знаку, но удивительным образом "симметрично" распространенному сегодня взгляду на нее (мусульманскую культуру) как на идеологизированную и пропитанную духом фанатизма». Подобный поворот историк объясняет частичным «исчезновением» исламского присутствия в европейской культуре XVIII-XX веков и ее секуляризацией. Впрочем, следы начала подобного поворота появляются уже в эпоху Возрождения у Франческо Петрарки. Позже Вольтер создаст образ Мухаммеда-фанатика. В конце XIX века и вовсе распространилось мнение, что ислам должен неминуемо исчезнуть под напором «прогресса и разума». Примерно также, уже в XX веке, Никита Хрущев обещал показать последнего попа по телевизору. Однако реальность оказалась совсем другой, чем считалось в обоих случаях.

Последнее обвинение в адрес ислама, на которое указывает в своей книге Кардини, относится к представлению о нем, как о религии насилия и войны. Это, пожалуй, единственное из обвинений, которое сохранилось в неизменности со времен Средневековья до нашей эпохи. И как ни странно, данное обвинение выдвигалось прежде всего теми, кто одновременно громогласно призывал к организации крестовых походов и даже видел в них «деяние во имя мира» - примерно так же, как нынче военные акции часто именуются «миротворческими», и «контртеррористическими операциями».

В то же время точку зрения об особой агрессивности ислама никогда не разделяли мирно настроенные религиозные деятели и ученые, среди них - Франциск Ассизский, считавший ислам частью промысла Божьего и, таким образом, входившим в замысел Откровения, Раймонд Луллий (1232-1316), высоко ценивший поэтическую красоту Корана, и Роджер Бэкон, по мнению которого крестовые походы приводят лишь к напрасному кровопролитию. Позже Эразм Роттердамский поместил любую войну, в том числе и войну против мусульман, в разряд «глупости». Он указывал на то, что христиане называют турок «врагами Христа», а при этом сами убивают друг друга и ведут себя ничуть не лучше этих самых турок.

В Новое время в Европе получил распространение т. н. «экзотизм» - увлечение внешними сторонами культур «цветных» народов, в том числе и мусульманских.

Интересным представляется и сообщение Кардини о том, что в средневековой Европе была распространена вера в некие мусульманские заговоры. При этом каждый раз соучастниками мусульман в их стремлении погубить христианский мир оказывались нищие, прокаженные и евреи. Например, как пишет Кардини, в 1321 году на юге Франции был «разоблачен» заговор с целью распространения проказы при помощи таинственных порошков, которыми его участники будто бы планировали отравить колодцы и прочие источники воды. Организаторами заговора выявили управителей нескольких лепрозориев, поддерживаемых евреями, но стояли за ними вавилонский султан и король Гранады (позже к ним прибавили королей Туниса и даже Иерусалима, «Азорского королевства», а также других вымышленных мусульманских правителей). В обмен на большое количество золота прокаженные согласились предать свою веру. Когда христианский мир в результате распространения проказы утратил обороноспособность, сарацины напали бы и захватили его. В качестве «неоспоримых доказательств» существования заговора нашлись даже «компрометирующие документы».

Впрочем, как показывает в своей книге Кардини, отношение европейцев-христиан к мусульманскому миру не сводилось к «образу врага». Среди жителей Европы и тогда, как и сейчас, находились люди, которые с симпатией и интересом относились к мусульманам, и исламофилия столь же стара, как исламофобия. В средневековых рыцарских романах сарацины, хотя и оказываются противниками героев, но при этом нередко подчеркивается их благородство и великодушие. Неизвестный итало-норманнский рыцарь, автор хроники «Деяния франков» (начало XII века), указывая на воинскую доблесть турок, даже выдвинул версию, что они, так же как франки и римляне, имеют своими предками древних троянцев. Таким образом, турки противопоставлялись вероломным, трусливым и продажным византийцам.

Кроме того, Кардини называет два выдающихся имени: Фридрих II Гогенштауфен и Альфонс Кастильский. Первый вообще является фигурой, окруженной ореолом мистики, он вошел в немецкую национальную мифологию и всегда почитался немецкими националистами. Зато его враги-гвельфы – сторонники власти папы – называли его «эмиром» и «крещеным султаном». Фридрих II с ранних лет был знаком с мусульманской культурой и владел арабским языком. Арабские источники свидетельствуют, что во время посещения Иерусалима император высказывал восхищение исламом и его обычаями и при этом не скрывал неприязни по отношению к Риму. При своем дворе Фридрих II оказывал покровительство ученым, занимающимся переводами с арабского языка, в том числе и переводами работ Аристотеля.

Короля Кастилии и Леона Альфонса Х, прозванного Альфонсом Мудрым, роднила с Фридрихом страсть к арабской культуре, и он также покровительствовал переводчикам с арабского. Кроме того, он с уважением относился к мусульманам, жившим на землях, отвоеванных в ходе реконкисты, чего не скажешь о его преемниках.

Православные зачастую симпатизировали мусульманам, потому что видели в них меньшее зло по сравнению с католиками. Перед самым падением Константинополя, когда византийские правители надеялись на помощь Запада и пошли на заключение унии с католической церковью, городские низы и монахи открыто заявляли, что «османский тюрбан» лучше папской тиары», потому что мусульмане предоставили бы православным статус диммий (то есть немусульман, сохранивших право на исповедание своей веры), а уния с католической церковью означала бы утрату самостоятельности.

Уже в Новое время в Европе получил распространение т. н. «экзотизм» - увлечение внешними сторонами культур «цветных» народов, в том числе и мусульманских. И в то время, как деятели Просвещения и последующие либералы с упоением изображали Османскую Порту царством насилия и деспотизма (впрочем, и о России мнения европейцев были не лучшего мнения, вспомнить хотя бы знаменитую книгу маркиза де Кюстина) и предрекали ее скорый конец, одновременно в Старом Свете множились дворцы в «турецком», «мавританском» и «монгольском» стилях, а Жерар де Нерваль, странствовавший по мусульманским странам, написал восторженное «Путешествие на Восток», повлиявшее на Теофиля Готье, Гюстава Флобера, Виктора Гюго и художников-ориенталистов. Впрочем, Восток у поклонников «экзотизма» чаще всего оказывался псевдо-Востоком, весьма далеким от реальности и служившим прибежищем от неудовлетворяющей современности. Это примерно также, как «Индия духа» Рерихов с ее «махатмами» имеет мало чего общего с реальной исторической Индией.

Касается Кардини в своей книге и темы обращения европейцев в ислам, что весьма актуально для нашего времени, если учесть то, что как признает отечественный исламовед Алексей Малашенко, количество новообращенных мусульман в Европе уже исчисляется сотнями тысяч. Впрочем, как показывает автор книги, это явление далеко не новое: «стать турком» (т. е. принять ислам) было «в XVI-XVIII веках одной из констант истории Европы и Средиземноморья». Кардини называет такие причины, побуждавшие к подобному шагу: «Бедняки, угнетенные и бессильные, лишенные средств и возможностей, скованные жестокой политической и институциональной структурой христианского общества, смотрели на мусульманский мир с надеждой и завистью: там, даже родившись в семье калабрийского рыбака или албанского горца, можно было стать монархом или адмиралом. Некоторые – обделенные при наследовании еретики, затаившие злобу неудачники, мечтали, - даже надеялись, что мусульмане одержат верх над их неблагодарным и несправедливым христианским отечеством. В Европе каждый, кто проявлял излишнее свободомыслие в вопросах религии, оказывался на костре. С другой стороны, жестокие турки […] позволяли сколько угодно молиться Богу Авраама в обмен на подчинение и небольшой налог. Мусульманин, взятый в плен мальтийскими или сан-стефанскими рыцарями во время набегов христианских корсаров на берега мусульманских стран, оказывался на галерах или томился в казематах в Ливорно или в Тулоне. Христианин, захваченный во время морского сражения – если он был молод и хорош собой, или предприимчив, или имел счастье попасть к благожелательному и влиятельному хозяину, - мог быстро подняться по социальной лестнице, занять государственную должность или даже стать приближенным султана».

При этом Кардини отмечает практически полное отсутствие «движения в обратную сторону»: «Было очень мало «вероотступников», перешедших из ислама в христианство; причиной могло быть то, что мусульмане оказывались более тверды в своих убеждениях, или то, что на пленных не сильно давили с целью обращения. Последнее влекло за собой прямую невыгоду: раба, ставшего христианином, следовало освободить. То, что немногие случаи обращения приветствовались как великие события, говорит о том, как редко это бывало».

Подводя итог, следует заметить, что сильными сторонами работы Кардини является объективность, беспристрастность, полное отсутствие алармизма и полнота охвата, чего не скажешь о многих книгах-однодневках (вроде небезызвестных «шедевров» Фаллачи или Чудиновой), призванных напугать современного европейского обывателя вытащенной из нафталина «сарацинской угрозой». Темп более, что мусульманские общины в странах Старого Света - это объективная реальность, даже если это кому-то очень не нравится.